1965 (germanych) wrote,
1965
germanych

Матосян



Весной 1985 года, после елецинской учебки РТВ ПВО, я попал в команду, направляемую в Читу, столицу ЗабВО. Вообще-то во взводе я был самым успевающим по основной воинской специальности – механик АСУ – и мне светило КП ПВО в подмосковных Мытищах. Что, в принципе и не удивительно, учитывая, что попал я в учебку из института, где учился по специальности «АСУ». Так что когда остальные бойцы взвода ломали голову над хитростями устройства ЭВМ, я бойко отвечал на поставленные вопросы о том, как перевести систему из ждущего режима в боевой и т.п. Да кроме того моя хорошая память – на политзанятиях мне не составляло труда выучить кусок какой-нибудь ленинской работы, пока остальные зубрили цитаты светоча прогрессивных идей. Это меня, собственно, и сгубило.

Как-то, закончив занятия, от нечего делать я прочитал работу Ленина «Государство и революция» – просто других книг под рукой не было. Работа эта меня поразила и я – что было совсем уж глупостью – вырвал листок бумаги из тетради и стал записывать свои мысли о том, насколько сильно окружающая советская действительность расходилась с тем, что фантазировал Ильич. И надо же было такому случиться – в класс зашёл наш комвзвода и, увидев, что я чего-то пишу, когда полагалось только зубрить, отобрал у меня листок, думая, что это письмо домой. Он сел за стол и прочитал. Лицо его сильно изменилось, он покраснел как рак. И хотя непосредственно сразу после этого со мной ничего не приключилось, как я узнал много позднее, взводный сразу же передал мою писанину в особый отдел. В общем, меня вместо Мытищ отправили в Сибирь и потом всю мою службу особый отдел читинской бригады РТВ ПВО тщательно собирал каждое моё антисоветское высказывание, а таковых за полтора года службы набралось изрядно. В итоге даже начальник особого отдела забайкальского корпуса ПВО посчитал нужным провести со мной, кхм… собеседование (о чём я, возможно, как-нибудь расскажу).

В этом есть нечто курьёзное – за хорошее знание работ Ленина меня сослали в Сибирь, куда в своё время ссылали самого Ленина. Не знаю, жалел ли Ильич о том, что какую-то часть своей жизни провёл в Сибири, но я искренне благодарен судьбе, что попал в ЗабВО. В частности за то, что там я познакомился со многими людьми – своими сослуживцами – которые сильно изменили моё восприятие действительности. Об одном таком знакомстве, собственно, сегодня и хочу рассказать.


В учебке командиры нас пугали в таком стиле: «Кто будет плохо учиться, тому светит Д.Т.Ч.». Мы поёживались, но не решались спросить. Потом однажды один курсант, после очередного упоминания взводным этой загадочной аббревиатуры, задал вопрос: «Товарищ старший лейтенант, а что такое ДТЧ?». «Диксон, Тикси и Чита. Дальше из нашей учебки ещё никого не посылали» – отрезал взводный. На карте эти пункты и в самом деле выглядели угрожающе своей жуткой удалённостью от Москвы. Поэтому когда я узнал, что, несмотря на мои отличные результаты на выпускных экзаменах, получение классности и присвоении мне звания «отличный солдат» (так в советском Уставе интерпретируется «ефрейтор»), я таки налетел на одну из этих трёх букв. Чита! У меня, как в кино, земля начала уходить из под ног.

Путь из Ельца в Читу занял неделю. Наша команда ехала в общем вагоне, под завязку набитом такими же как и мы выпускниками разных учебок. Танкисты, ракетчики, мотострелки, даже морпехи в чёрной форме – кого только не было в нашем вагоне. Первые сутки я ехал на третьей боковой полке прямо возле туалета. Удовольствие, между нами, ниже среднего. На вторые сутки мне повезло – освободилась третья полка в «купе» напротив и всю остальную дорогу я блаженствовал, растянувшись на своём бушлате. Одного себе никак не могу простить до сих пор. Ну почему я не пропил всё обмундирование, которое нам выдали в учебке – всё равно потом у нас все наши новые парадки и прочий «фарш» забрали дембеля. Странное, вообще говоря, это было дело. Дембеля отбирали у молодых их новые парадки, рубахи, «фургоны», чтобы красиво пойти домой, а потом эти молодые, став дембелями, также отбирали у новых молодых всё это обмундирование. И это был замкнутый круг. Впрочем, я отвлёкся.

Прибыв в читинскую бригаду РТВ ПВО, мы в самой Чите надолго не задержались – нас почти сразу погнали дальше, в батальон, прикрывавший участок китайской границы. Тайга сменилась степью, о которой так много и поэтично писал великий Лев Гумилёв. Однако я в ней ничего поэтичного не нашёл. Ничего более унылого, чем забайкальская степь, я в жизни не видел. И даже то обстоятельство, что где-то там по преданию был похоронен сам Чингисхан, эту степь более привлекательной не делало. Наш батальон был таким гиблым местом, что туда даже прапорщики отказывались ехать служить.

ПВО в те времена было чем-то вроде Змея Горыныча, во всяком случае оно также имело три головы: Ракетные войска (РВ), Истребительную авиацию (ИА), и наши мужественные радиотехнические войска (РТВ). Наш батальон стоял рядом с аэродромом. Боевые дежурства мы несли на командном пункте – весьма хитром здании в несколько этажей, которое однако уходило не вверх, а вниз, под землю, а снаружи был только холм, скрывавший бетонный колпак КП. Однако боевая техника, обслуживать которую меня обучали в учебном полку, стояла снаружи, в закамуфлированном масксеткой бетонном ангаре. А невдалеке, в специально отрытом окопе, стояли вагоны с дизелями, предназначенными для обеспечения электроэнергией наших боевых кунгов. Обслуживал эти дизеля всего один боец. Все его звали – Мотосян.

Сперва я подумал, что это прозвище – ведь он был мотористом, а окончания «сян» было приделано, поскольку он был армянин. Но потом выяснилось, что его фамилия в самом деле была – Матосян. Только не через О, а через А. Это был невысокого роста довольно живой паренёк, который с утра до вечера пропадал у своих дизелей и весь пропах соляркой. Он там так и жил, в одном из вагончиков и, строго говоря, вообще не сменялся с боевого дежурства. Хотя он был на полгода старше меня призывом, мы как-то довольно быстро сошлись с ним. Очень часто я был единственным бойцом, который находился в наших боевых кунгах, и Матосян был единственным, с кем можно было пообщаться. К тому же и деловые отношения связывали нас. Когда рано утром дежурный по КП по громкой связи орал мне что-нибудь типа «боевая тревога, привести комплекс в боевое состояние», то я тут же по громкой орал в машинное «Матосян, врубай! Боевая тревога!». И Матосян включал наши кабины.

Боевые тревоги случались довольно часто. В Забайкалье главным вероятным противником были вовсе не США, а Китай. Мы «обслуживали» китайский военный аэродром Хайлар и всякий раз, когда с него поднимались китайские военные самолёты, у нас врубали боевую тревогу. К счастью – и тут я должен выразить благодарность китайским товарищам – китайцы летали не беспрерывно. Иначе мы измотались бы в конец, ибо в нашем батальоне был сильный недокомплект личного состава. Как, впрочем, и во всей бригаде. В период затишья мы частенько болтали с Матосяном о том, о сём – либо в его дизельной, либо в моей кабине боевых нечеловекоподобных роботов. Болтали о том, о чём обычно болтают друг с другом солдаты – о доме, о жратве, о девчонках.

Каждый советский солдат во внутреннем кармане своей хэбухи (как, впрочем, и пэшухи) носил все свои самые важные или дорогие документы – военный билет, комсомольский билет, самые последние письма из дома, фотографию любимой (кто имел неосторожность иметь таковую перед уходом в армию), календарик, в котором бережно прокалывались прошедшие дни (у меня до сих пор хранится такой) и т.п. Прачечных в армии нет. Каждый солдат сам должен следить за чистотой своего обмундирования. Для чего время от времени надо было устраивать постирушки. В нашем батальоне с водой был полный швах (раз в сутки на весь батальон привозили цистерну). Но всё же хотя бы иногда надо было стираться.

Как-то раз Матосян решил устроить такую постирушку. Прежде чем засунуть свою хэбуху в воду, он выложил всё, что лежало у него в карманах. Поскольку я в этот момент был рядом, то невольно взглянул на содержимое его карманов, пока он перекладывал это на столик. Моё внимание привлекла одна старая фотография. Это был какой-то мемориал. Вообще-то в советское время ничего странного в таких фотографиях и открытках не было. Вокруг темы памяти погибших в Великую отечественную войну так или иначе вращалась советская пропаганда. Поэтому я подумал, что это фотография какого-то памятника, связанного с войной 1941-45 г.г. Странным было только то, что Матосян носил её у себя в кармане. Я вообще за всю свою жизнь не видел, чтобы кто-то носил возле сердца, как что-то очень дорогое, фотографии таких памятников. Ну бывают люди носят фотографии своих родных и близких, которые сфотографировались перед каким-то монументом. Но на фотографии Матосяна никаких людей не было. Только монумент

Поэтому я спросил: «Что это за фотография?» Матосян посмотрел на меня как-то несколько странно, словно раздумывая, объяснять или не объяснять. Немного помедлив, он сказал, что это «память о нашей трагедии». Продолжая думать, что речь идёт о Второй мировой войне, я всем свои видом демонстрировал, что всё равно не понимаю, зачем носить фотографию какого-то памятника у себя в кармане. И тогда Матосян начал рассказывать. То что он рассказал было настолько ошеломляющим для меня, что я поначалу был не готов поверить, что он говорит правду. Сперва он говорил спокойно, но потом, разволновавшись, почти кричал и плакал, иногда вставляя в рассказ армянские слова. Он рассказывал, как в 1915 году турки начали уничтожать армян, убивая сотни, тысячи, сотни тысяч людей, женщин, стариков, детей. Оставшихся в живых депортировали. Уничтожались культурные объекты, дома, церкви, кладбища. Матосян говорил сбивчиво, глаза его были широко раскрыты, словно от ужаса. Я не нашёлся, что можно было сказать в ответ. Я молчал. За несколько минут этого рассказа мир стал для меня другим.

Больше мы к этой теме никогда не возвращались. Но я стал иначе смотреть на Матосяна, который носил эту рану с собой и даже в армию взял фотографию, напоминающую о геноциде своего народа.

Но вот что мне было удивительно. Почему нам в школе никогда об этом не рассказывали? В советских учебниках тщательно пережёвывались все подобные исторические события. Но про турецкий геноцид армян 1915 года в советских учебниках не было ни слова. Вот чего я не мог понять тогда и не могу понять до сих пор. Может быть в армянских школах этот вопрос изучался, но в московских школах про это и не слыхивали.

А фотография, которая была у Матосяна, скорее всего это было фото мемориала Цицернакаберд. Его фото я вынес в начало этой статьи.

Вот и весь рассказ.

Резюме? Резюме такое – Арарат должен быть армянским.

Я это без всяких шуток.
Tags: История, По волнам моей памяти
Subscribe
promo germanych апрель 16, 2009 04:09
Buy for 100 tokens
Что-то давно я не выкладывал фотогалерей. А судя по небольшому ажиотажу вокруг моей Фотогалереи «30 лет СССР через фотообъектив», смотреть даже посредственные фотографии подчас интереснее, чем читать даже самые расчудесные тексты. Фотографий из жизни СССР много. Но большая их часть…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 43 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →