1965 (germanych) wrote,
1965
germanych

ДАУнтаун и его обитатели


Окончание.
Начало: часть 1, часть 2, часть 3

Ну и, наконец, финальный аккорд этого несколько затянувшегося рассказа о том, как я побывал в СССР.


Надо отметить, степень погружённости занятых в фильме героев в пространство не всегда можно понять. Живут они или играют? Ну я-то, положим, скорее играл, хотя, конечно, и жил тоже. Но я пробыл там совсем немного – лишь несколько дней. А что творится с мозгами тех, кто провёл там не один месяц, а то и год? Из последующего станет ясно, что вопрос этот гораздо интереснее, чем может показаться на первый взгляд.

Словом, это жизнь. Это некий отдельный мирок со всеми правилами и законами мирка. Эти правила и законы нельзя просто придумать, они формируются сами. И лишь иногда в пространство этого мирка вторгается съёмочная группа. Причём выглядит это примерно как появление съёмочной группы телевидения. Никаких дублей и трещоток «дуль такой-то». Люди продолжают жить своей жизнью, а операторская группа не вмешиваясь снимать то, что ей кажется интересным. Это принципиальный момент.

Если в кино есть эпизоды и сцены, под каждую из которых есть сценарий, реплики актёров, возможно множество дублей, то в документальном кино ничего этого нет. Если документалист снимает опыт, то учёный, проводящий опыт, терпит камеру, но не более. Он не старается играть на камеру, он не станет слушать реплику режиссёра «а повернитесь вот так, а слелайте взгляд вот такой», нет, он поглощён своим делом. А уж оператор будет вертеться рядом так и эдак, чтобы выбрать удачный кадр. Я это хорошо знаю, поскольку участвовал в изрядном количестве именно телевизионных документальных программ. Так вот фильм «Дау» снимался почти так же – методом репортажной документальной съёмки. Возможно на натурных объектах – улицах Харькова и т.п. – съёмки проходили стандартно (с дублями, хлопушкой и режиссёрским «не верю»), но в Институте была сугубо репортажная съёмка.

Пара слов о работе оператора. Главный оператор фильма – немец Юрген Юргес. Он, в частности, снимал фильм «Небо над Берлином – 2». Его фильмография здесь: http://www.kinopoisk.ru/level/4/people/327958/ Говорят, в считается очень хорошим оператором. Съёмка фильма – это принципиальное решение режиссёра – шла на плёнку 35-мм. Операторская группа состояла из трёх человек: оператор, помощник и звукооператор. В этом смысле тоже очень похоже на телевизионную документалистику. Но есть и существенная разница. 35-мм плёнка заканчивается в бобине довольно быстро. Я не засекал, но у меня сложилось впечатление, что максимум минут на пять её хватало в камере – а камеры были, естественно, не стационарные, а переносные. Поскольку остановить действие нельзя, чтобы сменить плёнку, работало сразу две операторских группы (по три человека), когда у одной группы заканчивается плёнка, появляется вторая группа и продолжает съёмку, а первая уходит менять плёнку, а потом вновь приходит и т.д. Все члены операторских групп одеты во всё чёрное, даже на лицах у всех, за исключением Юргена Юргеса были чёрные шапки-маски с прорезями лишь для глаз. То есть это были как бы демоны, которые вдруг возникали из ниоткуда, почти бесшумно делали свою работу, а потом исчезали. А жизнь Института продолжала идти своим чередом. При таком подходе, понятно, плёнки тратится гораздо больше, чем при обычном режиме «дубль-съёмка – стоп-матор». Однако зато в итоге материала для последующего монтажа оказывается так много, что режиссёры есть из чего выбрать.

Ну ладно, теперь о моём пребывании в этом храме науки.

Как я уже говорил, сперва я попал в Институт в качестве экскурсанта. Мне всё показывала помощник режиссёра, одетая в типовую советскую гражданку неопределённого возраста, а сзади по пятам ходила вохровка, возраст которой в форме я так и не установил, но с поправкой на «остаривание» одеждой, неверное она была довольно молодой. Наша кавалькада выглядела примерно вот так:


Фото: Сергей Максимишин

Только в моём случае надо сделать половую инверсию (женщины по краям, мужчина в центре) и одежда уже была другой – 1968 года, а на фото, насколько я могу судить, что-то типа послевоенного периода. Кстати, за спинами этих людей как раз жилые сектора объекта – Д-1 и Д-2, справа вдалеке – комплекс лабораторий, а справа нечто похожее на теннисный корт – это испытательный полигон для разных необычных штуковин типа волновых пушек.

Итак, поскольку Институт – это режимный объёкт, то перво-наперво меня повели в Первый отдел. Как я уже сказал, в рамках этого мира все люди играют роли, которые примерно соответствуют их биографии в современной жизни. Мне рассказали, кем были начальник Первого отдела и его заместитель в нашей жизни. Я этой маленькой тайны открывать не буду, во-первых, я не уверен на все сто, что это так и есть, а во-вторых, опять же, это всё-таки не мои секреты, а секреты съёмочной группы.

Итак, напомню, что я попал в самый финал фильма, в 1968 год, когда Ландау уже оставалось жить недолго. Ну, значит, приходим мы в Первый отдел. Всё честь по чести. Сидят два человека соответствующей наружности. Начинают задавать вопросы. Я отвечаю. Что и как отвечать мне никто не говорил, но надо оставаться в рамках исторической действительности. Тут один из особистов мне задаёт вопрос: «Как Вы относитесь к решению советского руководства по поводу чешских событий?» Тут конечно с их стороны некоторый прокол. Дело в том, что я попал на съёмки, когда по ходу фильма Дау ещё жив. Реальный Ландау умер 1 апреля 1968 года, а советские войска были введены в Чехословакию (операция «Дунай») 21 августа, то есть уже после смерти Ландау. И хотя критика чешского руководства прозвучала ещё 23 марта, то есть за неделю до смерти Ландау и теоретически я мог появиться в историческом пространстве как раз в интервале между 23 марта и 1 апреля, всё-таки мне кажется, что при жизни Ландау особисты вряд ли стали бы обсуждать Чешские события (которых, собственно, тогда ещё как таковых и не было). Ну это так, мелочь конечно. Я на вопрос ответил примерно так, как должен был ответить советский человек советскому особисту: «политику и решение нашей партии сугубо одобряю и поддерживаю». И, кстати, сам удивился, как легко и непринуждённо из меня полились все эти, казалось давно забытые, советские штампы. Поговорили о целях моего появления в Институте. Мне выдали допуск, дали подписать некоторые документы (надеюсь, что за пределами фильма «Дау» они недействительны ))) ). Покидая кабинет начальника Первого отдела, я кинул на прощание «Всего хорошего, товарищи». Похоже «особисты» не ожидали от меня такой резвости.

Далее меня провели полюбоваться на медпункт, парикмахерскую, массажный кабинет. Вот так выглядит массажный кабинет:


Фото: Сергей Максимишин

В реальном 1968 году я бывал конечно в медпунктах, а, возможно, даже и в парикмахерских. Но возраст у меня был очень уж мал, чтобы помнить всё в деталях. Однако и парикмахерская, и медпункт, и массажная произвели на меня впечатление вполне аутентичных советских помещений. К сожалению я был там в выходной, поэтому работал только медпункт. А то может я бы и не удержался от сеанса массажа. )

Кстати, обратите внимание на зеркало в массажном кабинете. К мне объяснила сопровождающая – и продемонстрировала объяснение – это зеркало не простое. С другой стороны через него можно видеть всё, что происходит в помещении. Такие зеркала в жилых и бытовых помещениях Объекта повсюду. Опять же, как пояснила сопровождающая, через эти зеркала сотрудники Первого отдела в любой момент могут наблюдать за всем, что происходит в том или ином помещении (лично конечно, а не через видеокамеры, которых там нет). Я призадумался, для чего в Институте сделаны эти зеркала и для чего сопровождающая специально обратила моё внимания на них. Пришёл к выводу, что это сделано специально для создания атмосферы напряжённости, чтобы люди в Институте постоянно ощущали присутствие «Большого Брата». Это очень важный момент. В 1968 году это уже был некий атавизм, а вот при съёмках сталинского периода режиссёру, как мне кажется, было важно, чтобы на объекте поддерживалась гнетущая обстановка страха и подозрительности. На этом я ещё остановлюсь чуть позже.

Далее меня повели в лаборатории.


Фото: Сергей Максимишин
В лаборатории Института.


На этой фотографии сняты какое-то оборудование для какого-то опыта. Когда я там был, оборудование было другое, и опыты были другие. Но самое главное – это было настоящее действующее оборудование и опыты были настоящими. Я напомню ещё раз: в рамках мира «Дау» всё функционально и нет ничего, что было бы чистой бутафорией.

Когда я вошёл в одну из физических лабораторий (естественно, вёл туда несколько запутанный коридор), то возле испытательного стенда колдовало несколько человек. Нас друг другу представили. Заведующий лабораторий стал давать объяснения. Я не шибко великий куин в физике, увы. То есть конечно знаю физику несколько лучше, чем среднестатистический человек (ибо по дилетантски интересуюсь многими научными вопросами), но всё-таки специальными знаниями не обладаю. Поэтому отличить настоящую физическую терминологию от псевдонаучной в сложных темах вряд ли смогу. А заведующий лабораторией прямо-таки сыпал специальной терминологией. Я его остановил фразой: «Вообще-то я больше по статистике специалист, чем по физике». «Ну что же, – сказал завлаб, – попробую объяснить популярно». И объяснил. Суть готовящегося опыта была в изучении некоторых свойств, связанных с ионным двигателем. На стенде стоял некий электрогенератор. Рядом стояла некая штукенция. Штукенция представляла из себя нечто вроде коробки из чего-то похожего на медную фольгу без верхней и нижней крышек. Ну или, скорее даже так? представьте четыре деревянных колышка, образующих прямоугольный периметр. Колышки стянуты фольгой (медной или типа того). От двух колышков провода идут к генератору. Размер «коробки» примерно с блок питания компьютера (только пониже).

Завлаб сказал: «Ну а теперь посмотрим, что у нас получится». Включил рубильник. «Коробочка» медленно поднялась со стенда и зависла в воздухе примерно на высоте человеческой груди. Ассистенты радостно что-то стали обсуждать. Я стоял и соображал, происходит это всё со мной наяву или я стал жертвой какой-то масштабной мистификации. «Впечатляет», – сказал я. Затем меня повели в биологическую лабораторию, где также рассказывали и показывали результаты разных экспериментов, но уже над живыми организмами. Тут же обнаружилось и подсобное хозяйство в виде выводка мышей (в Институте был и свинарник для опытов над свиньями). Потом повели в библиотеку. Я стал придирчиво изучать корки книг. Все были настоящие и старые. Единственное, книг по идеологии (томиков Ленина и т.п.) было как-то слишком много в сравнении с научной литературой. По крайней мере на беглый взгляд.

Далее снова вышли во внутренний двор. Кстати, двор патрулировали вохровцы в чёрных шинелях. При входе в лаборатории вохровец проверял пропуска. Из репродуктора доносилась классическая музыка, ну такая, какую обычно играли в советское время. В принципе, ничего особенного, все спокойно, но вкупе со всем увиденным, да ещё пасмурным небом (как по заказу), всё производило несколько тягостное впечатление. Такое какое-то чувство возникало, что вообще говоря неплохо бы поскорее изо всего этого выбраться. Хотя, конечно, и интересно было до чёртиков.

Далее сопровождающая сказала:
– А не хотите ли перекусить?
– Это можно. – сказал я.
– Тогда пойдёмте в буфет зайдём.

И мы двинулись в буфет тем же макаром: сопровождающая, я, молчаливая вохровка. Кстати, вохровка никогда не входила в помещения, в которые входил я, оставаясь снаружи, за исключением последнего помещения, о котором я расскажу далее.

Итак, мы зашли в буфет.


Буфет в Институте.
Фото: Сергей Максимишин


На фотографиях этих более ранние года. В «моём» 1968 году буфет выглядел уже немного иначе, но в принципе весьма похоже. Я немного замялся, поскольку ожидал, что буфетчица и несколько человек, сидящих за одним из столиков, как-то по особому отреагируют на меня. Но нет, никто особо не реагировал. Только буфетчица несколько вопросительно посмотрела в стиле: «Ну что, будем топтаться дальше или покупать будем?». Я сказал: «сейчас» и стал рассматривать что там можно купить. Для начала я заказал чай с лимоном и бутерброд с сыром. Не потому, что там не был колбасы – колбаса была трёх видов, – а просто потому, что решил есть что-нибудь попроще, чтобы не было, так сказать, негативных последствий. А то мало ли что там за колбаса в этом буфете. «Больше ничего не будете?» – с равнодушной вежливостью спросила буфетчица. «А есть ещё что-то?» – полюбопытствовал я. «Вот в меню написано», – показал она мне пальцем на листок с меню, напечатанном на машинке. Изучив меню я поинтересовался: «А отбивная есть?», памятуя, что в советских буфетакх не всегда в продаже было то, что было в меню. «Да, конечно», – успокоила буфетчица и я вспомнил, что это всё-таки не типовой буфет, а буфет элитного института.


Фото: Сергей Максимишин

За чай с лимоном, бутерброд с сыром (конечно же Советским) и отбивную с меня взяли 69 копеек. Я протянул полученную в кассе пятёрку и буфетчица отсчитала мне сдачу с точностью до копейки. «Вам к мясу горчицу подать?» – спросила буфетчица. Я чуть было не прокололся «Лучше кетчуп», но вовремя удержался и согласился на горчицу. «Вам на хлеб намазать?» – спросила буфетчица и казалось несколько удивилась, что я отказался.

Мы с моей спутницей сели. Я стал жевать бутерброд, а моя спутница стала полушёпотом рассказывать о тех, кто сидел за соседним столиком. Оказывается, там сидел новый секретарь парткома института, редактор газеты института и ещё какой-то административный человек. Мясо подали довольно быстро. Я удивился его размерам. То ли я был очень голоден, то ли мясо было в самом деле вкусно приготовлено, но съел я его с большим аппетитом.

После буфета мы пошли в гости. Сперва в сектор, где жили сотрудники института. Сектор этот представлял из себя двухэтажное сооружение – нечто вроде такой двухэтажной коммунальной квартиры.


Жилой блок на Объекте «Дау».
Фото: Сергей Максимишин


Меня провели по всем комнатам, даже туалет показали. Всё выглядело именно как жилые помещения, а не декорации. Кого-то из хозяев не было, с кем-то посидел за столом, попил чай, пообщался на разные темы. Встречали меня радушно. Судя по всему, местным было просто интересно пообщаться с новым человеком. Знали ли они какие-то подробности моей биографии или им было предложено довольствоваться только легендой – не в курсе. В целом всё было мило. В одной из комнат стояла гордость хозяев – телевизор, по которому шёл какая-то древняя советская передача. За столом беседовали о том, о сём. Хозяин – видный советский учёный, – шутил что-то про некую книгу фантастики, лежавшую на столе. По версии хозяина, книга принадлежала перу самого Жданова, который писал под псевдонимом. Поскольку эта тема была мне не очень близка и я боялся ляпнуть что-нибудь не то, я больше понимающе помалкивал, оглядывая обстановку. На столе валялась пачка «Marlboro», из которой то хозяин, то хозяйка периодически доставали сигареты. Я шутливо поинтересовался:
– Откуда это такие сигареты? Неужели у спекулянтов покупаете?

Хозяин несколько удивлённо ответил, что конечно нет, просто он недавно периодически ездит в капстраны на научные симпозиумы. В общем, поймать на мелочах мне его не удалось.

В гостях я маленько обмяк. Я уже где-то даже стал немного терять ощущение времени, погружаясь в эту «советскую действительность». На вопрос хозяев, долго ли я пробуду в институте, моя сопровождающая ответила: «К сожалению ему надо сегодня вечером ехать в командировку в Ленинград». «Какой ещё к чёрту Ленинград?» – Подумал я. Потом вспомнил, что вообще-то этот «Институт» – это Московский физический институт, стало быть, мы сейчас не в Харькове, а в Москве. А поскольку мне надо уезжать, то, стало быть, уезжать надо из Москвы. Тут я вспомнил, что на самом деле мне сегодня вечером надо уезжать. В Москву. Из Харькова. Я посмотрел в окно – уже стемнело. Я посмотрел на часы – уже около 19 часов. А экскурсия ещё не закончилась, а потом мне ещё предстоит разговор с Хржановским. Я несколько забеспокоился.

Попрощавшись с хозяевами, мы вышли на улицу. Возле двери дежурила вохровка. По полутёмному двору молчаливо выхаживали вохровцы. Из репродукторов лилась заунывная музыка. Я невольно прикинул высоту стен Института. «И не подорвёшься – третий этаж» – вспомнил я цитату из одного фильма. Да, в случае чего покинуть институт можно будет только через проходную, где также дежурят вохровцы. Не то чтобы я ощущал какую-то опасность, но некие зловещие тона во всём этом были.

– А теперь мы пойдём в гости к Коре, – сказала мне моя спутница. – Она очень любит, когда приходят гости.

Кора – это жена Дау. «Ну что же, иттить, так иттить», как сказал рядовой Громыхало из Подмышки в фильма «На войне, как на войне», когда наводчик самоходки Домешек отправлял его разведать, нет ли за хатами немецких танков. И мы пошли в гости в Коре.

Кора встретила нас самым радушным образом. Двухэтажная огромная квартира Дау, в которой была только Кора и домработница, должна была наверняка наводить тоску в вечернее время. Ибо если остальные сотрудники института всё время могли общаться друг с другом, то Кора, в полном соответствии со своим социальным статусом, общалась с другими мало. Кору, кстати, играет одна из немногих профессиональных актрис – украинская актриса Радмила Щёголева. Не знаю, играла она или нет, но выглядела она в самом деле радостной. Сразу стала водить меня по всем помещениям. При этом щебетала именно как хозяйка, радостно показывая всякие прикольные штучки. Потащила меня в свою комнату, где с гордость показала соболью шубу, которую подарил ей Дау. Показала мне даже ванную с туалетом. Причём – характерный штрих – в ванной сушилось её нижнее бельё и она совершенно естественно воскликнув «ой», слегка смущённо сорвала с верёвки свою комбинашку. Это было как-то настолько естественно, настолько не по киношному. В общем, у меня не осталось даже малейшего ощущения, что всё это разыгрывается специально для меня. Потом Кора повела меня в кухню, где с гордостью показала аж целых два холодильника. Открыла холодильники, чтобы я убедился, что это функциональные объекты, а не «для модели». В холодильнике в самом деле были продукты, причём завёрнутые в простую бумагу, как и должно было быть в 1968 году, а банки с жидкостью (молоком и ещё чем-то) сверху были закрыты грубой фольгой.

Потом Кора повела меня на второй этаж, где была комната их с Дау сына. Самого сына не было. Кора рассказала, что он очень увлекается музыкой. В комнате висело несколько цветных постеров the Beatles. Я вспомнил свои мутные десятые копии западных ансамблей, которые сам перефотографировал у друзей (с девятых копий) и сам печатал и было усомнился, что в 1968 году у кого-то могли быть цветные постеры the Beatles. Но потом вспомнил, что это же сын учёного с мировым именем, лауреата Нобелевской премии по физики. Так что у его сына вполне могли быть такие постеры. Как и у его жены целых два холодильника. Я спросил у Коры, могу ли посмотреть коллекцию пластинок её сына. Она ответила: «Конечно-конечно». Я стал рыться не без тайной надежды найти фейк. Но пластинки были какие положено – несколько западных групп, несколько пластинок классики, выпущенных в СССР. Всё аутентичное.

Когда мы шли в комнату сына, то прошли комнату, в которую я бросил беглый взгляд и увидел там нечто, заинтересовавшее меня – что-то вроде деревянного ангела в человеческий рост. Другие детали комнаты я не разглядел. Но на обратном пути Кора пригласила меня войти в эту комнату. Я переступил через порог и взгляд мой, как это пишется, приковал другой элемент убранства, который я сперва не заметил. Примерно посредине комнаты стояла кровать, которая скорее напоминала гроб. На кровати лежал человек. Сперва я подумал, что он не живой, а это какая-то кукла. У меня, что называется, мороз пошёл по коже.

– Познакомьтесь с Дау, – приветливо улыбаясь воскликнула Кора. – Он тоже очень любит гостей.

Кукла на кровати подала признаки жизни и я слегка даже отшатнулся. Насколько всё это было… как бы это выразить? Ну в общем – воспользуюсь уже использованной аллегорией – словно зашёл в мавзолей и Ленин в гробу вдруг слегка улыбнулся.

Вообще-то до входа в Институт мне рассказали биографию актёра, который был приглашён для съёмок последнего периода жизни Ландау. Не буду опять же раскрывать тайну, но биография этого человека была дополнительным штрихом в общей тягостной картине увиденного. Я кое-как представился, Дау улыбнулся и стал переспрашивать, кто я такой. Если кто не знает, что в январе 1962 года Ландау попал в тяжёлую автомобильную аварию – в правую дверь, возле которой он сидел, врезался самосвал – и только чудом выжил. Чудо заключалась в том – и в этом правда есть что-то ирреальное – что ровно за неделю до этой аварии в Англии почти в такую же аварию попал сын лондонского издателя трудов Ландау и его отец точно знал, какие именно лекарства нужны для предотвращения гибели мозга в первые же часы и моментально отослал самолётом в Москву эти лекарства. Не будь этого обстоятельства, Ланаду скорее всего погиб бы или превратился в полный овощ. Но в итоге не только выжил, но в целом остался вменяемым человеком. Правда его интеллект в полном объёме не восстановился. Говорят, что он даже уничтожил какие-то важные расчёты, которые начал до аварии, поскольку сам не мог их понять. Впрочем, это только предположения.

В общем, тягостно это было как-то. Я был словно возле одра умирающего Ландау. А его жена, Кора, весело показывала мне содержимое шкафа с вещами – «ангел» оказался платяным шкафом с дверями-крыльями.

Скажу честно, квартиру Ландау я покинул с чувством облегчения. Тому виной конечно не хозяйка – весьма миловидная и располагающая к тому, чтобы как раз немного задержаться, а общая тяжёлая обстановка.

Потом меня провели ещё по ряду вспомогательных объектов: показали редакцию многотиражки, кухню, внутренние дворики, сводили на свинарник, показали комнату одного из работников. Отмечу, кстати, что в Институте тщательно поддерживается социальная иерархия, каковой, насколько я знаю, она существовала в СССР. Сотрудники института живут в более или менее пристойных комнатах, Ландау живёт просто в роскошной (даже по нынешним меркам) двухкомнатной квартире-коттедже, а вот обслуживающие рабочие ютятся в каких-то барачных помещениях.

Ну ладно, в общем, как я решил, экскурсия закончилась. Мы вышли во внутренний двор. Была уже почти ночь. Только под ногами вышагивающих вохровцев поскрипывал песок. От всего увиденного и услышанного в голове творилось чёрте что. Я предполагал, что сейчас мы пойдём на КПП, я поговорю с режиссёром и – в Ленинград, то есть, тьфу, в Москву. И тут моя сопровождающая, несколько даже, как мне показалось, как бы с некоторым сомнением сказала:

– Мы показали вам весь Институт. Но есть ещё один объект, который строго говоря, не является частью Института, но мы должны вам его показать.

Мне почудилось, что вохровка посмотрела на меня довольно многозначительно.

– Ну что же, если надо, тогда пошли смотреть, – ответил я.

И мы вновь зашли в тёмный длинный гулкий коридор. Пройдя по коридору, мы зашли в какую-то дверь, за которой оказался спуск вниз. И тут вохровка, которая весь день была моей тенью, идя сзади и оставаясь снаружи любых помещений, в которые я заходил, неожиданно стала главным действующим лицом, выдвинувшись вперёд. В самом низу она открыла дверь и я бодро в неё вошёл. И тут же пожалел, что вошёл. Это была тюрьма.


Фото: Сергей Максимишин

Да-да, самая настоящая тюрьма. С рядом дверей в камеры. Мне доводилось любоваться такого рода местами, так что за аутентичность ручаюсь. Вохровка профессионально – с характерным щёлканьем засовом – распахнула первую камеру.

– Заходите, посмотрите, – дружелюбно пригласила меня моя сопровождающая. Вохровка хранила полное молчание.

И тут, признаюсь, мне в голову закралась шальная мысль. Знаете, у Рея Бредбери в «Марсианских хрониках» есть рассказал, в котором корабль Землян прилетает на Марс и вдруг видит там всё родное и в увиденном настоящем земном городе живут их некогда умершие родные и близкие. Земляне удивляются, но их убеждают, что это так на самом деле умершие попадают не в рай, а вот в этот город. Потом все члены экипажа расходятся по «своим» домам. А ночью командиру корабля вдруг приходит мысль, а что если на самом деле марсиане являются телепатами и уловили все их мысли, а кроме того марсиане умеют внушать людям некие образы и что он сейчас на самом деле не в своём доме, а в какой-нибудь марсианской пещере, а рядом спит не его брат, а кровожадный марсианин. Ну в общем, в итоге так оно и оказалось и марсиане убили весь экипаж. Очень большое впечатление на меня в юности произвёл этот рассказ.

И вот когда почти ночью, после всего увиденного, меня пригласили зайти в камеру подземной тюрьмы, я подумал: «А что если это не съёмки фильма, а какой-нибудь шизофренический эксперимент. Я зайду в камеру, они захлопнут дверь и приветик. Конечно несколько человек точно знают, что я поехал в Харьков. Но куда именно? Я ведь и сам не знал точно. Меня встретили на вокзале, привезли, отобрали – вернее я добровольно расстался – мобильный телефон и всю мою одежду. Что стоит потом подкинуть эти вещи куда-нибудь, а если будут поиски, отвечать: да, был такой, приезжал, походил и уехал, а куда не знаем». В общем вот такие примерно мысли пронеслись у меня в голове буквально в доли секунды. Не то чтобы именно вот так складно я всё обдумал, но примерно такие ощущения возникли.

– Спасибо, – ответил я. – Мне и отсюда хорошо видно.

И в камеру на всякий случай решил не входить, а в случае чего, при малейших намёках на неадекватное поведение обитателей ДАУнтауна, решил действовать резко и быстро, без всякой скидки на половую принадлежность. У меня принцип такой: надейся на лучшее, готовься к худшему. В голове я кратко прокрутил возможный сценарий и пришёл к выводу, что если только где-нибудь не прячется отряд каких-нибудь специально подготовленных амбалов, большая часть встреченных персонажей, включая вохровцев во дворе, таким уж непроходимым препятствием не является, хотя конечно, в случае обострения ситуации возможно всякое. Я конечно не боец спецназа, но всё-таки более или менее в нормальной физической форме себя поддерживаю. Как раз для подобных случаев. В общем, сгруппировался и был готов действовать моментально и по обстановке. А мои спутницы деловито хлопали передо мной дверьми камеры за камерой, каждый раз предлагая ознакомиться с интерьером изнутри. Я голову просовывал, но внутрь камер не входил. Интерьеры были именно такими, какими положено быть интерьерам подобных заведений. Это уж вы мне поверьте. Ибо мне было с чем сравнивать.

Постепенно мы приближались к дальнему концу коридора, в торце которого была железная дверь, несколько иной конфигурации. То что в камерах никого нет – это я уже понял. Но вот что скрывается за этой дверью было не очень понятно и я допускал всякое. Чем ближе мы подходили к этой двери, тем сильнее становилось моё беспокойство. При это внешне я хранил полную невозмутимость – по моему внешнему виду вообще очень редко можно сказать, что именно делается в моей душе. Наконец мне показали последнюю камеру-карцер. Вохровка показала, как опускаются и поднимаются железные нары. Я вежливо выслушал.

– Ну а теперь пойдёмте на выход, – услышал я к своему облегчению, – а то вам ещё с Ильёй надо переговорить, а поезд уже скоро.

Без преувеличения, поднялся я наверх и вышел на улицу с чувством изрядного облегчения. Но по самому факту того, что мне всё это в голову приплыло после экскурсии, можете сделать вывод, насколько этот Объект действует на нервы. Конечно, некоторые аспекты моей личной биографии приучили меня к тому, что ситуация может совершенно внезапно измениться в самом худшем и совершенно непредсказуемом направлении. Но, думаю, и люди с «простой биографией» в такой ситуации могли бы заподозрить неладное.

Но, как говорится, хорошо всё, что хорошо кончается. Когда я уже готов был выйти из Института через проходную, вохровка неожиданно остановила меня словами:

– Я хотела бы вам показать комнату отдыха сотрудников охраны.

Похоже, эта идея удивила даже мою сопровождающую, помощника режиссёра. Я пошёл с вохровкой в комнату отдыха. Это была типовая комната с несколькими двухярусными армейскими койками, застеленные армейскими синими одеялами. Висело несколько шинелей, сушились сапоги. В общем, обычное армейское помещение. Я бегло посмотрел и вышел.

– Спасибо, – сказал я вохровке на прощание.
– Это вам спасибо. – неизвестно за что поблагодарила она меня в ответ и слегка улыбнулась. Я тоже слегка улыбнулся.

Не могу передать, с каким чувством облегчения я переодевался в свои шмотки. Это было сильное ощущение. В моей жизни было немало сильных ощущений. Некоторые были куда более мрачными. Но в любом случае эта экскурсия по объекту «Дау», особенно её финальная часть, запомнятся мне надолго.

Потом мы ещё часа два проговорили с Ильёй Хржановским. Говорили не только и не столько о фильме, сколько о… впрочем, это уже не столь важно. На поезд я опоздал и поехал следующим. Дико замерзая в купе я под утро не мог отделаться от ощущения, что это мне всё приснилось. Сниматься я согласился. Ибо мне снова захотелось побывать на этом объекте.

Через некоторое время я прибыл уже для съёмок. Мне предложили те несколько дней, что я буду сниматься, жить в одной из комнат в Институте. Но я отказался. Так что ночевать я уходил в гостиницу, но почти всё остальное время проводил в Институте.

Костюм для съёмок мне подобрали более цивильный. Импортный, между прочим.



Биографию сделали тоже более достоверную. Познакомился с рядом интересных людей. Было много очень интересного общения. Деталей эпизодов, в которых я снимался, рассказывать не буду. Всего снялся в четырёх эпизодах. Все ли они войдут в фильм, не знаю.

В общем, рассказывать можно много. Но я и так уже много написал. Даже не знаю, все ли осилят этот текст. Наверное можно был бы ещё на две части разбить, но сил уже нет. Как нет сил и на вычитку и проверку ошибок. Так что не судите строго.

Институт, в соответствии с планами Ильи Хржановского, был уничтожен в ноябре 2011 года. Так что никакого аттракциона не будет. В каком-то сакральном смысле это правильно. Хржановский, как мне кажется, просто не мог допустить мысли, что кто-то кроме него может стать хозяином этого объекта. Так что мне посчастливилось воочию увидеть некий невероятный мир, которого больше не будет. Кстати, я говорил про слежку и зеркала. Как мне рассказывали, когда снимались 30-е – 40-е года, то некоторые жители Института писали друг на друга доносы в Первый отдел. Некоторых арестовывали и сажали в подземную тюрьму, которая на меня произвела такое неприятное впечатление. Я спросил у Ильи: «А никто не пытался убегать?». Он ответил: «За всё время съёмок не выдержало и убежало несколько человек. Теперь некоторые просятся назад».

В общем, это был любопытный опыт. Возможно – очень не исключено – что параллельно съёмках шли какие-нибудь социальные исследования. В этом смысле объект «Институт» представлял просто невероятное поле для исследований человеческой натуры. Может быть, когда фильм уже выйдет, я ещё что-нибудь напишу из деталей увиденного, ибо, к сожалению, некоторые вещи, которые проходили в рамках съёмок, я пока рассказать не могу.

В любом случае я рад, что участвовал в этом проекте. И рад, что познакомился с такой масштабной и неординарной личностью, как Илья Хржановский. Думаю, мы в чём-то похожи, хотя вряд ли он готов это признать. Не в творческом плане – ту мне до него, конечно, далеко, но в восприятии мира точно. Не знаю насколько ему было интересно общаться со мной, но мне с ним общаться было интересно. И да, мало кто может меня напугать, а Илье удалось если и не напугать, то, во всяком случае, на некоторое время ввести меня в состояние повышенной боевой готовности. А это многого стоит, доложу я вам. И если фильм по ощущениям будет хотя бы вполовину так «вкусен», как Институт во плоти, то это будет просто колоссальный фильм. Во всяком случае, очень хочется на это надеяться.

Приложение
По этим ссылкам можно посмотреть и почитать про съёмки фильма «Дау» дополнительно:

Tags: Интересное, Кино
Subscribe
promo germanych август 22, 2017 01:07 148
Buy for 100 tokens
На фото: кадр из фильма «Что такое Совок?» Итак, свершилось. Наконец я домонтировал его. И приглашаю в кинозал на просмотр фильма-размышления « Что такое Совок?» Это мой первый опыт такого масштабного видеопроекта. Так это и первый опыт использования…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 163 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →