1965 (germanych) wrote,
1965
germanych

Categories:

3 октября 1993 года. Начало

Вот кстати подоспела дата, так сказать, момент истины. 3 октября 1993 года. Которое вошло в истории России довольно-таки неоднозначным событием, каковым был конфликт между президентов РФ Ельциным с одной стороны и его вице-президентом Руцким и председателем Верховного Совета РФ Хасбулатовым с другой.

Эта тема любопытна с точки зрения виртуального противостояния вдруг как грибы после дождя появившихся любителей советской власти и, соответственно, тех, кто эту власть, мягко говоря, недолюбливает. Штука в том, что Верховный Совет – это самый высший орган советской власти, т.е. пока он существовал, советская власть тоже ещё существовала. Да, она избавилась от коммунистической окраски и, однако же, это была именно советская власть, а не какая-либо ещё. Следовательно, каждый, кому советская власть была дорога, должен был самым решительным образом выступить против президентского указа, распускающего Верховный Совет.

Нет, ну согласитесь – это логично? Человек очень уважает советскую власть. Вдруг кто-то (в данном случае – президент) посягает на то, чтобы советскую власть прихлопнуть и превратить страну в государство прямого президентского правления. Неужели любитель советской власти в такой драматический момент может усидеть дома, вместо того, чтобы самым активным образом выступить против тех, кто покушается на Власть Советов?

Интересная штука – я люблю иной раз задать активным любителям советской власти, периодически посещающим мой блог, вопрос: а где же вы, коли так любите советскую власть, были 3 октября 1993 года? И всегда получаю стереотипный ответ – либо кандидат на Орден Сутулова «был ещё очень маленьким» и мамка ему не велела защищать Белый Дом от коварных наймитов Ельцина, либо, наоборот, советский патриот был очень стар, дряхл и по состоянию здоровья не мог оказаться среди защитников остатков советской власти. Удивительная штука. Где же были 3 октября 1993 года все эти в полном расцвете сил бесстрашные, бесшабашные и страшно героические советские патриоты новой волны, которых так много можно найти в известном тупичковом загоне для совпатов?

Ирония судьбы – все эти Свидетели Великого Прошлого так любят СССР и советскую власть, но их не было там, где решался вопрос о будущности последних остатков СССР (Верховного Совета), а я не люблю советскую власть (во всяком случае, в её коммунистическом варианте), совки меня клеймят не иначе, как «либерастом» и прочими нехорошими словами, а я там был. И не просто был, а принял самое непосредственное и активное участие во всех этих событиях, которые так до сих пор и не получили непротиворечивой оценки.

Как это так получилось, что мною двигало и вообще, как всё происходило, сегодня попробую кратко изложить.

Как я уже где-то говорил, в 1999 году, когда я был кандидатом в депутаты Госдумы от одного блока (который, кстати, в ходе выборов активно топили коммунисты под видом «помощи»), случай свёл меня с одним из тех, кто разрабатывал план штурма Белого Дома 4 октября 1993 года. Очень серьёзный, умный и смелый человек, который произвёл на меня очень хорошее впечатление. В 1996 году Ельцин уволил его, можно сказать, выкинул, словно старые перчатки. Человек этот во время нашего разговора сказал примерно следующее: «Ты конечно можешь просить, почему я в 1993-м защищал Ельцина? Понимаешь, если бы победили Хасбулатов и Руцкой, всё было бы ещё хуже». То есть он сформулировал принцип – из двух зол выбирают меньшее.

Может быть и так. В 1999 году я тоже склонялся к той мысли, что Ельцин был гораздо меньшим злом, чем Хасбулатов и Руцкой. Однако так я думал в 1999 году, после длительного плотного общения с очень большим количеством политиков и силовиков, которые в 1993 году играли ключевые роли в том противостоянии. А в 1993 году я был очень далёк от всего этого, я не знал всей этой «политической кухни» и «подковёрных интриг». Мир для меня был чётко полярен. Было только чёрное и бело. Без оттенков.

Между прочим, один из тех, с кем я беседовал позднее о событиях 1993 года – высокопоставленный офицер МВД (точнее, генерал), который в октябре 1993 года совершал облёт на вертолёте над зданием Верховного Совета, рассказывал, что по громкой связи защитники Белого Дома его так материли, что любой сапожник позавидовал бы. «Я такого гнусного мата никогда в жизни не слышал», – сказал мне человек, который почти полвека своей жизни отдал службе и уж про мат, кажется, должен был знать всё, что только можно. Интересно тут то, что один из людей, который входил в так сказать «штаб защитников Белого Дома» и присутствовал на всех или большинстве узких совещаний Руцкого и Хасбулатова, вспоминал, что по рации их постоянно материла «та сторона» таким гнусным и отборным матом, что даже видавшие вид генералы удивлялись, что это за удивительный виртуоз так выкобенивается.

То есть и защитники Белого Дома и те, кто по службе должны были этот Белый Дом освободить от защитников, в одинаковой степени слышали в свой адрес в те дни самый отборный и гнусный мат, который наполнял их сердца злобой в адрес тех, кто так сочно матерился (а таковыми они считали противную сторону). Из чего лично я делаю вывод, что вполне могла быть некая «третья сила», которая таким образом предпринимала всё возможное, чтобы защитники и осаждающие не договорились между собой. В пользу этой версии говорит один любопытный момент. В сентябре 1993 года группой бывших офицеров была произведена попытка захвата штаба войск СНГ со стрельбой и прочими шумовыми эффектами, включая смерть милиционера и посторонней женщины. Захват не получился, нападавших скрутили и доставили куда надо. Тут вот что интересно.

До 4 октября 1993 года армия занимала строго нейтральную позицию и не хотела вмешиваться в конфликт ни на стороне Ельцина, ни на стороне Верховного Совета. Тем более, что после того, как Верховный Совет назначил новым министром обороны Ачалова, у армии появилось как бы два министра – ельцинский Грачёв и хасбулатовский Ачалов. И оба они формально были назначены вполне законно. В общем, армия решила выждать и у любой стороны дипломатично просила предоставить под любым приказом две подписи – президента и председателя Верховного Совета. Но у Грачёва было то преимущество, что в его руках был командный пункт управления армией (здания МО и Генштаба находились в руках ельцинистов), а Верховный Совет мог обращаться к армии только своими воззваниями, но не по спец.связи.

Так вот в штабе войск СНГ (на Ленинградском проспекте) находился резервный командный пункт управления войсками, через который новоназначенный министр Ачалов мог отдать приказы войскам. И представители Верховного Совета уже было договорились с представителями штаба войск СНГ о том, что смогут воспользоваться этим КП. И вот как раз в этот момент возле КПП штаба войск СНГ появилась бодрая ватага бывших советских офицеров, устроившая комедию под названием «захват». Естественно, после этого возможность выйти на войска через штаб войск СНГ для Верховного Совета была закрыта.

Я в 1997 году беседовал с одним контр-адмиралом, служащим в этом штабе войск СНГ. Встреча проходила в его кабинете в том здании. Что меня поразило – здание было почти пустым. Кроме нескольких человек на КПП и дневального на входе, я вообще никого не видел в гулких длинных коридорах этого здания сталинской постройки. Комментируя попытку «захвата» в сентябре 1993 года мой визави сказал примерно следующее: «Зачем они устроили эту комедию с захватом центрального КПП? Да в заборе полно дырок, через которые пацаны лазят, а на входе в штаб стоит один солдатик со штык-ножом, которого разоружить за одну минуту можно и всё». То есть, называя вещи своими именами, весь этот захват был спектаклем, потому что захватить штаб СНГ в сентябре 1993 года можно было без шума и пыли силами нескольких человек. Стало быть, чем бы ни руководствовались те, кто устроил комедию с «захватом», они сорвали уже почти достигнутую договорённость об обращении к армии представителей Верховного Совета через средства связи штаба войск СНГ. Сами они до этого додумались или им кто-то подсказал? Этого, увы, мне неведомо.

Ну ладно, это всё уже история и, так сказать, отдельная тема. А я хотел о своих личных впечатлениях и своих мотивах в 1993 году поведать. Так как же так вышло, что в 1993 году я был среди защитников Белого Дома и, без всякого пафоса говорю, рисковал собственной жизнью. Чтобы хоть как-то передать уровень моего возбуждения, могу вспомнить, что когда ночью 3 октября 1993 года (когда казалось, что Верховный Совет одержал победу) я вернулся домой и разделся перед сном, то из штанов высыпались горы битого оконного стекла. Я весь день бегал и даже сидел в штанах, полных битого стекла (попавшего туда, видимо, через ворот рубашки в момент штурма мэрии), но даже не ощущал этого. Ибо, понятно, было не до стекла в штанах. Вокруг творилось такое, что ого-го.

Есть мнение, что жить в «интересные времена» – плохо и опасно. Но не для меня. Я, напротив, всегда попадаю в самый центр тайфуна. И уж само собой события сентября-октября 1993 года не могли оставить меня равнодушными. Но начались для меня они в 80-х.

Как я уже говорил, антисоветскими настроениями я проникся ещё в начале 80-х и к моменту своего ухода в армию в ноябре 1984 года был, можно так сказать, конченным антисоветчиком. Только до поры до времени я этого не понимал. Удивительно? А ничего удивительного. Я был точно таким же продуктом Совдепа, как и подавляющее число граждан СССР. Двоемыслие для меня было вполне естественным и даже не возникало мысли о том, что тут что-то не так. Я был комсомольским активистом, лез вверх по лестнице комсомольской карьеры и одновременно участвовал в разных антисоветских дискуссиях, выискивал в песнях полуподпольных рок-групп антисоветский подтекст и вообще, шёл по «торной тропе», как выражались тогда. Но армия, так сказать, поставила в этом деле всё на свои места.

Зимой 1984 года на занятиях по политподготовке от нечего делать я взял, да и прочитал работу Ленина «Государство и революция». Другой литературы (за исключением, разве что, подшивки блевотной «Красной Звезды») в ленинской комнате не было. В общем, читать Ленина было не запрещено, а напротив, поощрялось. Ну я и прочитал. Почему именно эта работа привлекла моё внимание? А чёрт его знает. Просто с детства меня интересовали вопросы государства и власти. Прочитав работу Ленина я сделал несколько удививший даже меня вывод: государство, про которое писал Ленин и СССР, каким я его знал, были совершенно различными государствами. То есть практически по всем статьям. Тогда я вырвал листок из тетради по политзанятиям и, дабы упорядочить свои впечатления, начал рассуждать на тему того, как именно коммунисты контролируют армию и вообще всю жизнь советских граждан.

Ну написал и написал. Казалось бы – кому какое дело кто и что там пишет на листочке бумажки, может я письмо пишу? Однако письма на занятиях по политподготовке писать запрещено. Именно поэтому неожиданно вошедший командир взвода, увидев мой листочек, взял его себе и, усевшись на своё место, стал его читать. Сначала у него полезли на лоб глаза. Потом он покраснел. Потом побелел. В общем, выражаясь изящным советским новоязом, я – ни много ни мало – изготовил антисоветскую прокламацию для организации антисоветской же пропаганды среди членов своего взвода. Правда – это меня спасло от более серьёзных последствий – я опирался на работу товарища Ленина.

В общем, никаких серьёзных последствий этот инцидент не имел кроме того, что в качестве наказания вместо КП ПВО страны в подмосковных Мытищах (который мне светил), меня сослали в ЗабВО, куда даже не всякий декабрист добирался. Ну и установили за мной слежку, тщательно собирая все мои антисоветские высказывания во время просмотра программы «Время». О чём я узнал только перед самым дембелем. Но товарищ Горбачёв круто повернул руль советской политики и большая часть моей «антисоветчины», за которую я вполне возможно мог бы серьёзно поплатиться в 1984 году, осенью 1986 года смотрелась довольно невинно. В общем, начальник особого отдела корпуса в ходе многочасовой беседы поинтересовался, известно ли мне, что произошло в Париже в мае 1968 года, сообщил, что во Франции (в которой он когда-то служил инкогнито) цены на мясо даются за 100 грамм, а не за килограмм и посоветовал свой зуд в правдивой информации удовлетворять не за счёт прослушивания «вражеских голосов», а путём изучения газеты «Правда». Я пообещал, что отныне ничего кроме газеты «Правда» читать не буду и убыл на дембель.

В Москву я прилетел аккурат 7 ноября 1986 года. Это был совершенно не тот город, который 25 ноября 1984 года я оставил. Куча разных кафешек, совершенно иная мода и общая приподнятость населения по сравнению с мрачной и унылой Москвой образца 1984 года. Рок-музыка была уже не в загоне и я стал усилено посещать концерты металл-рока, благо мой старый товарищ (откосившийся от армии) играл гитаристом в «Чёрном Обелиске». Так что практически на всех концертах, которые устраивала «Рок-лаборатория» я бывал регулярно. Обновление ощущалось во всём. И если поначалу я довольно ошалело бродил по ставшему пешеходным Арбату, то очень быстро вошёл в ритм. Журналы в 1987 году начали, так сказать, приоткрывать «закрытые страницы истории». По утрам за журналом «Огонёк» стали выстраиваться очереди. Страна малость офигела от того, что стало известно о бурной деятельности товарища Сталина. Нет, серьёзно, для большей части населения «Большой террор» и всё, что с ним было связано, было тайной за семью печатями.

Однажды в Москву на практику приехали две мои знакомые студентки из томского университета. Они открыли мне наличие в Москве коммерческой библиотеки с обилием ранее запрещённых книг. Библиотека располагалась в частной квартире в одном из спальных районов и большая часть «фондов» представляла из себя ксерокопии книг, выпущенных на Западе. Чего тут только не было – от солженицинского «Архипелага ГУЛАГ», до Освальда Шпенглера и Гитлера. Скорее всего это были сокровища каких-то старых диссидентов, которые они за мелкую мзду давали почитать любому желающему. Я читал запоем и совершенно бессистемно. Нет, сегодня просто невозможно себе вообразить тот дичайший информационный голод, который был в Совдепе. Отсутствие колбасы – это чепуха на постном масле. А вот то, что советский человек был лишён доступа к огромному пласту человеческой мысли – это гораздо существеннее.

Примерно году так в 1987 началось странное и довольно специфическое явления – идеологическая война между журналами «Огонёк» и «Наш современник». Оба журнала в равной степени освещали прелести большевистского правления в 30-е годы, однако вокруг «Огонька» концентрировались западники, а вокруг «Нашего современника» – патриоты-почвенники. Я в равной степени читал запоем все номера и того, и другого журнала. Тогда же прочитал книгу Данилевского «Россия и Европа». И, судя по всему, именно эта работа была той гирей, которая перетянула мои симпатии – до того момента примерно равные – в сторону «Нашего современника».

В апреле 1988 года я крестился, а в конце года вышел из ВЛКСМ. Просто взял однажды и написал заявление секретарю нашей первички. Меня поддержали ещё два однокурсника (один из них был моим постоянным спутником во время походов на разного рода митинги и «вечера встреч»). Наши заявления наделали изрядно шуму. Нас уговаривали, склоняли, слегка пугали, вызывали на ковёр. Но мы были непреклонны. Особую пикантность ситуации придавало то, что я был не простым комсомольцем, а активистом – членом бюро потока, ответственным за наглядную агитацию, а к тому ещё членом студенческого оперотряда.

На одной душеспасительной беседе с участием парторга института у меня спросили – не являюсь ли я членом «неформальных организаций». Так в ту пору назывались общественные объединения вроде общества «Память» или Демократического Союза. Эпатажа ради мы с другом носили значок с гербом Москвы (отличительный символ членов «Памяти» того периода). В «Памяти» ни я, ни друг не состояли, но мне понравилось, как на одном мероприятии (о чём я вычитал в газете) в каком-то концертном зале, Дмитрий Васильев вышел на сцену в парике и накладной бороде «а-ля Карл Маркс», потом перед микрофоном снял это всё и заявил нечто вроде: «Вот так сегодня должна маскироваться правда, чтобы люди её услышали».

В тот период вообще была страшная каша в головах. Все были немыслимо политизированы, все считали своим долгом причислить себя к той или иной неформальной политической силе, но все вместе дружно и люто ненавидели коммунистов. Сказать в ту пору, что ты «за советскую власть» – это значило прилюдно признаться в собственной умственной неполноценности. Один из наших студенческих приятелей был членом Демократического союза и носил их значок. Мы с ним вечно весело пикировались. Например, он любил нас с другом спросить, когда же наконец мы устроим погром на лекции по политэкономии профессора Когана (которого, кстати, я очень уважал). Мы ему отвечали примерно в том духе, что если и начнём погром, то начнём обязательно с него. Да, как молоды и как глупы мы были.

А вообще Демсоюз был довольно радикальной и решительной организацией. Помню, один мой приятель служил пожарным и, соответственно, перемещался по улицам в типовой МВДшной защитной форме с вишнёвыми петлицами. Однажды, после событий в Вильнюсе, к нему в метро подошло несколько демсоюзовцев и решительно сказали примерно следующее: «Если такое ещё раз повторится, мы вас будем убивать». Они конечно не против пожарных что-то имели, а думали, что имеют дело с офицером внутренних войск. Мой приятель был изрядно озадачен и на всякий случай без крайней необходимости стал перемещаться в городе в гражданской одежде.

В марте 1989 года начались выборы на Первый съезд народных депутатов. Вся Москва бурлила. Всякий, кто имел доступ хоть к какой-нибудь множительной технике, печатал листовки за те или иные политические блоки и движения. Мы с другом подрабатывали на одном ВЦ и с интересом наблюдали, как тамошние тётушки печатали листовки в поддержку кандидатов-демократов. А мы с другом и ещё одним приятелем решили издавать газету «Ахутнцвайнер». Печатать её предполагалось на матричном принтере от Robotron-1715, причём с использованием цветной кальки, то есть газета по нашей задумке должна была быть цветной. Однако тогда не было разных систем компьютерной вёрстки (не то что InDesign или PageMaker, а даже редактора типа Word), поэтому идея забуксовала.

Начало работы съезда народных депутатов Москва встретила во всеоружии. Телевизоры и радио у всех были включены на полную громкость и вся Москва ловила каждый нюанс всех политических дебатов. Практически во всех магазинах у кассирш и продавцов были включены переносные радиоприёмники. Пару раз в магазинах у кассирш я даже видел переносные телевизоры, настроенные на прямую трансляцию с заседаний Съезда. Было забавно заходить в магазин и видеть, как тётушки-продавщицы, которые казалось всегда были аполитичны, ловили каждое слово из зала заседания. Повсюду проходили митинги. Мы с другой в равной степени ходили и на митинги демократов, и на митинги патриотов. Но митинги патриотов по массовости и драйву даже близко не стояли с демократическими митингами. Кстати, возможно одна из причин, по которой я всё ближе уходил в идейную стезю т.н. патриотического лагеря заключается в том, что мне всегда претит быть с большинством. Не знаю, какая-то странная черта моего характера – противостоять большинству.

1990 год – это уже был год яростной конфронтации. Уже явно воздух был наэлектризован. Когда 12 июня 1990 года съезд народных депутатов РСФСР принял декларацию о суверенитете России, стало ясно, что государство раскалывается. Мне это было очень и очень неприятно. На всех встречах с друзьями, да и просто при случайных беседах, я яростно отстаивал т.н. патриотические взгляды и на чём свет клял Ельцина. Но я был не то чтобы в меньшинстве – я был вообще как белая ворона. Практически все, с кем мне приходилось общаться, считали себя демократами. Поздней весной 1991 года я был в Томске, и очень хорошо помню ту атмосферу студенческих общежитий – все сплошь были ельцинистами. Я яростно отстаивал монархическую позицию – на меня сильно подействовала книга Солоневича «Народная монархия». Собственно на почве яростного антикоммунизма я и находил точки соприкосновения со всеми остальными. Вообще, сторонники советской власти и коммунизма в ту пору были просто как существа с другой планеты. Помню, когда я стоял в оцеплении на Красной площади 7 ноября 1990 года, то видел только один коммунистический транспарант, который пронесла мимо меня группа угрюмых мужиков.

В Москве тихо наступал пиздец. Денежная реформа Павлова ударила по очень многим людям, хотя, возможно, действовал он из лучших побуждений. В Москве начался невиданный при Брежневе продуктовый дефицит. Даже сыр стал дефицитом. Тучи сгущались всё сильнее. Мне требовалось какое-то действие, но патриоты к 1991 году совсем, казалось, случись. Общественного вызова ради я напялил на куртку значок с Мао Цзэ Дуном и очень радовался удивлённым, а то и озлобленным лицам в метро, при виде этого значка – никто точно не понимал, кто изображён на значке и первое, что приходило в голову, что это Сталин. Пару раз дело даже кончилось лёгкими рукопашными боем.

Создание ГКЧП я встретил очень позитивно. Очень хорошо помню этот день. Утром 19 августа я пошёл в магазин, чтобы выстоять длиннющую очередь за колбасой и там-то услышал, что Горбачёва арестовали. Не думая более о колбасе, я побежал домой и включил телевизор. Диктор трагическим голосом читал обращение ГКЧП к гражданам СССР. Не зная точно, что делать, я помчался опрометью в центр. Всюду были танки и цепи солдат. Я возликовал в душе. На Красной площади группа растерянных людей читала воззвание Ельцина. В тот момент мне показалась очень смехотворной эта небольшая группа людей на фоне бесчисленных единиц бронетехники и цепей солдат в бронежилетах и с автоматами. Однако к вечеру ситуация уже сильно изменилась. А когда я посмотрел по телевизору пресс-конференцию Янаева с трясущимися руками, то совсем гнусно стало на душе. Позднее, правда, я узнал, что у Янаева вовсе не от страха руки тряслись, но дело это не меняло.

Много позднее – в 2000 году, – в личной беседе генерал Варенников сказал мне, что самой большой ошибкой ГКЧП был ввод войск в Москву, плюс они совершенно бездарно повели себя в пропагандистском плане. Вообще Варенников очень критично отзывался о ГКЧП. Сам Варенников в тот момент был не в Москве. Зато на полную катушку использовал пропагандистские ресурсы Ельцин. Никого даже близкого по масштабу Ельцину ГКЧП противопоставить не могли. Итог известен. Хорошо помню, как утром 22 августа люди на улицах бурно делились друг с другом радостной новостью – «ГКЧП убежали из Москвы и скрылись в неизвестном направлении». Это было нечто. Я конечно помалкивал о том, что думаю обо всём происходящем, а то бы меня точно разорвали на улице. Ибо ненависть к ГКЧП, советской власти и всему, что хотя бы немного с этим связано, была просто зашкаливающая.

Вот почему меня всякий раз подмывает спросить у всех этих амёбоподобных ностальгаторов по советскому времени: «Что ты, конкретно, делал 22 августа 1991 года?». Вот почему мне омерзительна нынешняя совкофилия, поскольку все современные адепты Советского Союза, которые как черти из табакерки повылазили за последние несколько лет, палец о палец не ударили, чтобы хоть как-то защитить свой любимый СССР в 1991 году. Ибо тогда это было в самом деле опасно. Не то что сейчас, когда можно писать в своём блоге всякую сопливую пургу про СССР и чувствовать себя безбашенным героем. Совки, к вам я обращаюсь – не герои вы, не защитники СССР, а гавно трусливое и безпонтовое, ваш советский пафос стоит копейку, потому что он проявился тогда, когда он во-первых, уже не нужен, а во-вторых, совершенно безопасен.

Впрочем, я отвлёкся. Нечего и говорить, что 22 августа 1991 году у меня было просто похоронное настроение. Да и долго ещё я не мог успокоиться.

А далее была шоковая терапия. Тут уже многие за голову схватились. Коммунисты, которые к вящему моему удивлению оказывается ещё остались, взбодрились и перешли в атаку. Летом 1992 года начались массовые волнения, закончившиеся блокадой «Останкино». Тогдашний глава ГУВД Москвы Мурашов сильно испугался на переговорах с восставшими. Вообще, в какой-то момент было такое ощущение, что произойдёт нечто вроде событий августа 1991 года, только с обратным знаком. И снова никто из нынешних любителей СССР не могут похвастаться своим участием в тех событиях.

Впрочем, дальше разбития возле телестудии «Останкино» палаточного лагеря дело не пошло. Поскольку главной действующей силой тех событий были коммунисты, у меня не было ни малейшего желания участвовать в этих мероприятиях, однако же один из моих друзей постоянно ходил в этот палаточный городок, в том числе на ночь и потом рассказывал об умонастроениях, царивших там. Основной мыслью, которая вводила в задумчивость многих – и коммунистов, и национал-патриотов (а они там тоже были представлены), – заключалась в том, что если власть Ельцина падёт, то кто будет потом? И многие понимали, что сразу за этим будет новый конфликт – уже между национал-патриотами и коммунистами.

В 1993 году начались трения между Верховным Советом и Ельциным. В 1991 году Ельцин, Руцкой и Хасбулатов были едины и неразделимы. И, кстати, далеко не всё, что тогда происходило, вызывало у меня отторжение. Например, помню заседание Верховного Совета РСФСР, на котором присутствовали Ельцин и Горбачёв. На том заседании Борис Николаевич преподнёс Михаилу Сергеевичу неприятный сюрприз, подписав указ о запрете КПСС и конфискации её имущества. Верховный Совет РСФСР тут же ратифицировал этот указ. Вот это мне было по нраву. Горбачёв начал лепетать что-то в том духе, что Ельцин совершает историческую ошибку. Сегодня, оглядываясь назад, можно сказать, что ошибкой Ельцина был не тот указ, а то, что суд над КПСС окончился ничем. Ну да это отдельная тема.

Так вот к лету 1993 года началось то, что называется конфликтом двух ветвей власти, вылившийся в знаменитый ельцинский Указ № 1400 «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации», согласно которому Верховный Совет РСФСР и Съезд народных депутатов должны были прекратить свою деятельность. 21 сентября, когда Указ был обнародован, началось открытое противостояние Ельцина и Хасбулатова с Руцким. Не буду останавливаться на внутренних перипетиях этого конфликта.

Очень скоро Белый Дом был окружён колючей проволокой и блокирован, а депутатам было предложено покинуть здание. Однако они не подчинились. К зданию стали стягиваться те, кто так или иначе был против реформ Ельцина. Я несколько раз до 3 октября бывал возле Белого Дома. Всякий раз приходилось преодолевать цепи милиции. Это обычно происходила так: толпа накапливалась возле самого уязвимого участка со стороны метро «Краснопресненская» и прорывала цепи милиции, которая старалась никого не пропустить к Верховному Совету. Делать что-либо возле здания было нечего. Кто-то по памяти 1991 года сооружал хлипкие «баррикады» (куда как менее впечатляющие, чем то, что сейчас построили в качестве мемориала), кто-то бухал, кто-то просто слонялся, как я, не видя ничего хоть сколько-нибудь занимательного.

Вообще, лично у меня было ощущение какой-то бутафорщины. Во мне ещё были свежи воспоминания об августе 1991 года и я скорее был нейтрален в этом конфликте, а если и ходил к Белому Дому, то лишь как к месту, вокруг которого концентрировались антиельцинские силы. Ничто в сентябре не предвещало той драматической развязки. Походив некоторое время вокруг да около, я обычно покидал эту местность, поскольку, говоря откровенно, там было скучно и неинтересно – для выходящих из Белого Дома милиция препятствий не чинила. Сформированный «полк» тоже смотрелся, как некая бутафория, поскольку у «полка» не было никаких вменяемых полномочий и обязанностей.

Драйв начался 2 октября. В тот день на Смоленской площади состоялся митинг, в котором участвовали депутаты Верховного Совета. Митинг закончился уже серьёзным столкновением с милицией и «дзержинцами». Помню эту картину – валяющиеся всюду горящие покрышки, крики, шум, грозди людей, облепившие арку возле входа в метро, цепи милиции и дзержинцев. Это уже было нечто более серьёзное, чем скукота возле Белого Дома. Организаторы митинга призвали на следующий день всех прийти на площадь возле метро «Октябрьская». Мы с другом решили обязательно посетить тот митинг.

Если бы спросить меня на тот момент, какие, собственно, политические убеждения двигали мной, я бы наверное несколько затруднился с ответом. Я могу точно сказать, что защита Верховного Совета меня совершенно не волновала. Мне был безразличен и Верховный Совет, и его депутаты. Но, во всяком случае, всё что происходило в тот момент вокруг Верховного Совета было выходом моей бешеной энергетики. Я просто не мог оставаться в стороне. На самом деле – и это наверное было главной причиной поражения ВС – большая часть людей, которая в тот момент поддержала Хасбулатова и Руцкого в их раздрае с Ельциным, вовсе не были их сторонниками. Они были просто противниками Ельцина. То есть если вокруг Ельцина сплотились искренние и преданные ельцинисты (которым, вообще говоря, терять было что), то вокруг Верховного Совета сплотились не какие-нибудь там хасбулатовцы или руцковцы, а яростные антиельцинисты коммунистического и националистического толка, которым вообще говоря, на Хасбулатова и Руцкого было наплевать. Ну и конечно было некоторое количество тех, кто ещё два года до этих событий были с Ельциным в одной упряжке, но борьба за власть разъединила их.

Продолжение: http://germanych.livejournal.com/167598.html
Subscribe
promo germanych июль 11, 2013 15:55 82
Buy for 50 tokens
Некоторое время тому назад условно-патриотическая общественность была взбудоражена сообщениями, что оказывается первый в мире персональный компьютер изобрёл инженер из Омска Арсений Горохов, да ещё аж в 1968 году. Экзальтированные дилетанты бросились бить во все колокола: «Он получил…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 98 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →